Ссылка на тестовую аватарию

Оглавление:

  • Бакулин мирослав полный досвидос
  • Алфавитный указатель:


мирослав бакулин полный досвидос

Купить книгу «Полный досвидос» автора Мирослав Бакулин и другие произведения в разделе Книги в интернет-магазине konkurs-cluster.ru Доступны. Мирослав бакулин полный досвидос - C подробным описанием. Автор книг "Зубы грешника", "Полный досвидос", "Наивное толкование 50 псалма» сибиряк Мирослав Бакулин обладает удивительным./

К тому времени я уже отведал сырой обской воды и, жестоко отравившись, лежал с температурой. Добивали еще белые ночи: Проснувшись, невозможно было определить, утро это, день, вечер или ночь — все время светло. Чтобы как-то развеяться, я согласился поехать. Мы съездили до поселка, поговорили с мужиками, поели нерхи — тухлой подсоленной сырой рыбы — и отправились обратно. Вот здесь-то Васе и захотелось показать мне всякие разные протоки обские, которых там сотни, и они разрезают тайгу, как улицы в большом городе.

Никто в совершенстве не знает этих мест. Потеряться там — запросто. А у Васи было чудное настроение, он палил из ружья по мелькавшим на берегах животным, взахлеб рассказывал об их повадках, шутил. И все время круто поворачивал в первый подходящий проливчик. Короче говоря, мы заблудились. И у нас кончился бензин. Двигатель фыркнул в последний раз и заглох. Около часа нас несло течением. Вдруг мы увидели дымок на берегу и стали на веслах подгребать к берегу.

Так здесь называют коми-зырянок, потому что они всегда ходят в национальной вышитой одежде. В руках она держала ружье. Слова ее были просты: Болгарин, местный мужик, тоже промышлял в тайге. И так как к врачам не обращался, то и руки, и ноги срастались неправильно и криво. Особенно это было заметно, когда Болгарин пил водку.

Как-то, глядя на это, я вспомнил игрушку-трансформер, которая превращается то в робота, то в автомобиль. Мое сравнение тогда всех развеселило, и Болгарина стали незлобно обзывать Трансформером. К сезону он нашел себе жену-сарафанку, потому что ни одна русская не выдержала бы ни условий тайги, ни общества угрюмого Болгарина. Вот эта новая жена и держала нас на прицеле. Нужно объяснить ей, — начал было я.

Стало понятно, что стрелять она действительно будет. Нас долго сносило течением, пока мы не наткнулись на избушку на берегу, в которой спал олений пастух-зырянин. На одном из многочисленных островов он пас оленей своего богатого родственника. Усталые и изможденные, мы упали спать в сено. Наутро я обнаружил, что совсем разболелся, меня лихорадило.

К тому же испортилась погода, на реке начиналась буря, шел мокрый снег. Ветер с яростью бросал белые хлопья во взбаламученную свинцовую реку. Бледный и ослабший, кашляя, я вышел из избушки, пройтись с ружьем по острову.

Небо… Меня поразило небо. Небольшие облачка проносились, кажется, над самой головой.

Мирослав Бакулин

Вдруг из соседних кустов вспорхнули утки. Из какого-то детского азарта я выстрелил и подбил одну. Раньше я никогда не ходил на охоту и не стрелял уток. И вот у меня на руках лежала мертвая птица. Ее остывающее тепло тогда мне о многом сказало. Мне стало так плохо от себя, от глупого выстрела, от жизни, которая покинула Божью тварь и медленно вытекала из меня.

Я сел на кочку и стал думать о Боге, о жизни, о себе. Здесь, в тайге, среди бури и снега, все нарастающего природного катаклизма внутренний катаклизм уставшего слабака-интеллигента казался глупой загогулиной на ладонях Бога. Да, я сидел на кочке перед мертвой птицей и вдруг совершенно отчетливо ощутил себя на ладони у Бога. Одна студентка пришла ко мне однажды посоветоваться. Как-то в воскресенье она сидела с мужем и вязала, муж пил пиво и смотрел телевизор, их маленький сын ползал на ковре и играл сам с собой.

И вдруг этой молодой женщине стало невыразимо скучно. Она подумала, что вот так пройдет вся жизнь: Ей было ужасно горько. И вдруг она увидела свою комнату, где она сидит с мужем на диване, где ребенок ползает по ковру, внутри маленького прозрачного шарика. Все то, что было ей дорого, что созидалось каждый день, все настоящее и любимое, вся эта близкая нашему сердцу и столь незаметная с короткого расстояния повседневность, все это вдруг повисло на тоненькой ниточке, готовой в любой момент оборваться.

Все, что казалось надежным и незыблемым, стало призрачным и невозможным. Что мне было ей посоветовать? Я предложил ничего не говорить мужу, которого она на самом деле сильно любила, и примириться с Богом, покаяться и понести епитимью, если священник ее благословит. Она согласилась и, помолчав, добавила: Я поняла, ЧТО нужно спасать: Нужно ежедневно спасать это, потому что все это — такое хрупкое.

Вот и я понял, ЧТО нужно спасать. Понял — значит, нужно жить, значит, нужно возвращаться. Я вернулся в избушку и обнаружил, что к нам присоединился Сашка Четырехгубый. В какой-то драке ему рассекли лицо, и губы не срослись, поэтому, когда он говорил, шевелились все четыре половинки губ, как у муравья.

К нам на остров его загнала буря. Но у него в лодке оставалось немного горючего. Буря и болезнь моя, однако, усиливались. Через день я совсем ослаб; как мне казалось, стал помирать. Вася понял, что мне срочно нужно в больницу. Как только буря начала ослабевать, стали готовиться к выходу. В лодку Четырехгубого загрузились я и Курица. Вася отматерил по своей старой привычке двигатель, его маму, его изобретателя и всю систему внутреннего сгорания. За время бури вода приобрела дикий оттенок битого пивного стекла, ветер гнал куски грязной пены.

Мы оттолкнулись от берега, лодку здорово качало. Васька дергал двигатель, он все не заводился. А нам надо будет метров четыреста до острова идти. Дойдем ли, не знаю. И снова стал материть двигатель.

Четырехгубый молчал, вцепившись в борт лодки. Наконец мотор взревел, и Вася на полном газу выстроил лодку на середину протоки. Перед нами замелькали речные повороты. Курица вел лодку ловко, лишь иногда она зарывалась носом в волну, и тогда мы, и без того мокрые, покрывались градом ледяных капель. Я держался за борт и судорожно молился: От неожиданности я привскочил и чуть не выпал. Через час мы наконец добрались до большой воды.

Я впервые увидел, что такое шторм на Оби: В это углубление нам нужно встроиться лодкой и идти по нему. Если отвернем, лодка перевернется.

Если лодка перевернется, снимайте одежду и пытайтесь плыть к берегу. В одежде сразу утонете. Он погазовал двигателем и встал, всматриваясь в реку, ожидая, видимо, выгодного желоба в волнах.

Инструкция фву

Мы судорожно вцепились в борта, было по-настоящему страшно. Вдруг Вася повернулся ко мне, глаза его яростно блеснули, и он прокричал: Я сказал, что верю, когда страшно. Он рванул рубаху на груди. Там, прямо на коже, был вытатуирован большой православный крест. Как мы добрались до острова, я не помню.

Помню только, что я почти кричал: Когда мы оказались на нашей барже, я ввалился в кубрик, сделал себе обезболивающий укол в ногу через штаны, а мужикам налил спирту. Они выпили, сняли с себя мокрые рубахи, вышли на палубу и начали драться. Они били друг друга молча. Потом стояли усталые и тяжело дышали, так из них выходил страх.

Потом я попал в больницу. И вскоре вернулся в свой город. Про Васю я знаю только то, что недавно он отморозил пальцы на руках и ногах, но на лыжах, говорят, ходит. Школа В течении жизни я так и не понял, для чего учился в школе. Виной всему мои старшие сестры и отец. Это значило вот что.

Меня привязывали веревкой к стулу, чтобы не убежал. Ставили столик с тетрадью и ручкой.

Старшая сестра рисовала буквы на доске мелом, средняя стояла рядом, и если я делал что-то выходящее за ее представление о порядке, била меня линейкой. Так как мама была целый день на работе, читать я научился быстро.

Более полно про все тайны педагогики я узнал, когда пошел в первый класс, к учительнице Ксении Андреевне Сметанниковой, которая раньше учила мою среднюю сестру. Она ходила по классу с метровой желтой линейкой и била учеников по рукам и голове. В конце концов нервная система линейки подорвалась и сломалась о голову моего соседа Бори.

Но не это вызывало мои переживания. Я заскучал, ну, не бить же их? Поэтому одноклассники побили меня. Мама сказала, что я должен драться в ответ, что разбираться она не будет. С развязанными руками я бил обидчиков по одиночке.

Во втором классе меня перевели в английскую спецшколу, где на уроках иностранного нельзя было говорить по-русски. Моя бабушка, графиня Заморина, смеялась над моим произношением, она свободно говорила по-французски и по-польски. Английский ей казался чудовищным, особенно в моем исполнении.

Я дразнился в ответ, она обижалась, но не жаловалась родителям. Но я скучал еще сильнее. Я тосковал, почти болел. Эти темные зимние сумерки, в которых я плелся по утру в школу и мечтал, чтобы горящая учительница выбила своим телом высоченную, трехметровую дверь в нашем сталинском классе с лепниной на потолке, нашептывали мне то, что скажет мне Шекспир чуть позже: Счастье настало неожиданно, как весна. Мы сидели в ленинской комнате и у нас был ленинский час.

Учительница, которую звали Мария Александровна Ульянова а так звали маму Ленина словно бы о своем сыне рассказывала нам о подростке Ленине, на которого напали гуси, и он, защищаясь, упал, но книг не замарал.

Я понимал, почему Ленин не замарал книжки, но не понимал, за что он расстрелял моего прадедушку генерала Заморина. Поэтому я следил за мухой на потолке, которая, не отдавая себе отчета в рисунке своего полета, была свободна там, где я был заперт. Вдруг трехметровая дверь распахнулась и на пороге появился рыжий пионер с красным галстуком, сбившимся набок.

Полный досвидос

Это было мало сказать, что неприлично. Алкоголь погружал их в немоту, но наутро они платили хозяину за бесчувствие распухшими деснами. После исповеди он поехал забирать отца из больницы. В который раз тот попадал туда после обморока. И не то, чтобы пил. Так посидят под яблоней с соседом, дядей Вовой, больше говорят, чем пьют. Отец выходил из больницы без манифестаций, но бормотанье его могло утянуть кого угодно с собой в бездны преисподней.

Доставалось и сестрам, и врачам.

программа для открытия файлов с расширением dcm скачать

Больницу он не любил. Но всегда просил сына: Сын расплачивался за неизвестную доброту и вез отца домой. Отец жил в дедовом еще доме, старом, с угла покривившем лицо, но ему все здесь было любо. При жизни, оставаясь учителем для рукоположенных уже священников, он творил многие чудеса, которые не иссякли и по смерти его. Мне его житие досталось в начале х в каких-то чудом сохранившихся списках. Он не был прославлен и я набирал текст жития ночью на м компьютере.

Засыпал и только молился: Проснулся я, лежа лицом на клавиатуре. Каково же было мое удивление, что текст набран до конца, и что самое поразительное — без единой ошибки. С тех пор, преподобный Мисаил, теперь уже канонизированный местночтимый святой, остается моим верным наставником и молитвенником.

В горячении крови — На днях читал Паустовского — о писательском труде.

образец справки о средней зарплате для суда

Он говорит, что писателю легче всего пишется, когда у него безоблачная жизнь, никаких забот впереди. А как у Вас с этим: Были ли в жизни беззаботные периоды? Такие авторы бесконечно переписывают свои произведения, что сравни душевной мастурбации. Таким был Лермонтов, таким был Толстой.

У христианина нет беззаботных дней, потому как нераспятых в раю нет. Но среди своих обязанностей христианин довольствуется бедностью и беспечностью, полагаясь во всем на Отца. У приличного писателя многое вообще не выливается ни на бумагу, ни в компьютер - достаточно получать удовольствие от того, что написал это в голове да посмеялся.

Ведь писательство вещь смешная, увлекательная. Бог ироничен, Он очень любит нас, но невозможно же все время назидать детей, поэтому иногда мы наставляемы шутками-прибаутками. То же самое и писатель - когда он пишет настоящую литературу, то понимает: Нормальный писатель цели не имеет и финала не знает: Он заходит в мир и не знает, что с ним и его героями будет дальше.

Говорят, что поэзия подобна складыванию кристаллов. На самом деле, поэт стоит перед неизвестностью, он не знает, что сейчас выльется у него, не знает, какое слово появится. Если и есть хрусталики, то полной пустоты.

Другое дело, что быть открытым новизне — дело отчаянное и не терпит трусости. Но бремя это легко: В моей жизни было самым сложным сочетать журналистику и писательство.

Журналистика не терпит глубины, писательство — поверхностности. Когда ты — редактор епархиальной газеты, то в голове сидит внутренний редактор, не позволяющий обнажить наготу церковную, зато есть возможность многое увидеть и услышать настоящего и живого.

А полнота сердца писателя складывается как коралл — медленно, по миллиметру в год. Зато потом, уста, чуждые посещения эмоциональных муз, глаголют от этой полноты в мирном состоянии души. Давид убил Урию не потому, что ненавидел его, а потому что любил Вирсавию, то есть в горячении крови.

Кровь начинает кипеть от кажущейся безоблачности и безделия, гордыня и самолюбие льется на бумагу, а горе-писатель удовлетворенно вздыхает: Литература — это же не дидактика, а постановка проблем, срезы реальности, оживотворение языка. Писатель — не учитель, а тот, кто вырывает человека из обыденности… Вы не согласны? Потому что тела их мертвы, а их литература продолжает жить и влиять на людей, в том числе в самом ужасном смысле. Как-то одна моя знакомая монахиня взялась молиться за Пушкина, и Бог дал ей увидеть его, он ходит на том свете грустный и лысый.

Писатель, дерзающий на слово, дерзает на язык, а значит, на дом самого бытия. Переустраивает его, меняет правила, оставляет афоризмы, в общем, ответ ему за этот бардак придется давать серьезный. Писатель духовно мiр переделывает, хотя бы для своего народа или создает новые миры, в которых гибнут или спасаются миллионы.

И чем человек талантливее, тем сильнее его воздействие. А потом, чего тут рассуждать, писательство — это обреченность, дар, который можно только умучить в себе, или поставить на престол: И все в печь, кроме Священного Писания и Святых Отцов? Кто у нас читает эту великую русскую литературу?

Вы найдите этих живых собеседников. Остаются книги Бибихина, Аверинцева, Лихачева…Миф — это читатели и любители литературы. Есть потребители книг, но мне это не интересно. Блог — это испытание русским языком — Сейчас почти у всех свои блоги, все спишут.

Это какое-то профанное явление, пустая виртуальная болтовня или, наоборот, возрождение литературы и общественной жизни в другой форме? В х забивали стадионы, чтобы послушать поэтов, а теперь все сами говорят, все чукчи стали писателями…Как Вы относитесь к блогерской культуре? Многие утешаются, что таких как он — много но тайно прозревают что-то о себе, ведь образ Божий неуничтожим , другие скатываются к осуждению всего вокруг — это уже достаточно серьезный духовный диагноз состояния человека, и есть солнышки, которые светят непросвещенным, мягко разъясняют простое слишком сложным натурам.

Подтвердите, что вы не робот

Их немного, но они есть. Раньше было безоговорочным к печатному, потом от него отучили. И вот — временная радость, которая снова, уверен, уйдет спасаться партизаном в глубокое чтение книг.

1 Comments