Страсть хозяина леса марина снежная читать полностью на coolib

Posted on by MaxQ

страсть хозяина леса марина снежная читать  полностью на coolib

Читать онлайн книгу Правописание трудных наречий: Словарик школьника скачать бесплатно fb2, Ольга Ушакова. , Автор: Снежная Марина Хозяин Леса жаждет видеть в этой роли юных невинных девушек, да еще и красавиц. Читать текст . дальше не буду) Ее можно найти полностью на Призрачных Мирах) Спасибо за. страсть хозяина леса марина снежная читать полностью на coolib. by balfilagra days ago. Embed. страсть хозяина леса марина снежная читать./

Правописание наречий — конечно, трудная тема. Чтобы грамотно писать наречия, надо знать следующие правила. Гласные на конце наречий: Гласные на конце наречий после шипящих: В наречиях на -о -е: Неужели, и правда тот самый мифический Хозяин Леса.

Я не издавала ни звука, боясь разъярить это жуткое существо. Чудище двигалось так быстро, что порывы ветра болезненно отдавались в ушах. Куда оно несет меня и что собирается со мной делать?! Удивляюсь, как это я снова не начала рыдать.

Правописание трудных наречий: Словарик школьника (fb2)

Наверное, уже выплакала все слезы. Или в самой сложной ситуации обрела необходимую сейчас стойкость. Но факт остается фактом. Я выдержала всю эту безумную гонку, с трудом удерживая подкатывающую к горлу тошноту. Думаю, если бы в желудке остался хоть кусочек пищи, я бы не удержалась.

правила калькуляции блюд в общепите скачать бесплатно

Но там все резало от голода, так что и в этом был какой-то плюс. Когда существо остановилось, страх накатил с новой силой. Похоже, прибыли, где бы ни было это место. Меня кулем свалили на землю и позволили несколько секунд отдышаться.

Я осторожно двигала закоченевшими конечностями и никак не могла даже сесть. Потом меня снова подняли на руки, на этот раз уже более нормальным способом. Так, как обычно мужчины носят женщину, прижав к груди. В лицо пахнуло запахом сухих трав и спертого воздуха. Похоже, мы в какой-то хижине. Меня опустили на что-то мягкое, по ощущениям похожее на шкуру какого-то животного.

Я замерла, боясь того, что должно последовать дальше. Но ничего не происходило. Однако я чувствовала чье-то присутствие совсем рядом со мной. Ощущение нависшей опасности не покидало.

Устремила невидящие глаза туда, где по моим ощущениям находилось существо. Не решалась ничего сказать первая, хотя глупо было ожидать, что он вообще умеет говорить. Ведь как-то он дал понять старостам, что хочет человеческих жертв. Почувствовала, как мохнатая лапа коснулась щеки, провела по ней. Господи, только не это!

На лице я почувствовала горячее дыхание и уловила запах крови. Неужели, он только что ел сырое мясо?! Кто знает, может, терзал жертву еще живую, потом вонзал в нее жуткие клыки. Может, даже человека ел.

Я лишь чудом удержалась, чтобы инстинктивно не отпрянуть. Когда же услышала невнятную, дающуюся этому существу с явным усилием, речь, и вовсе обомлела: Он тут же все поймет по голосу. Ведешь себя не как другие. Или тебя не пугает мой вид? Потому меня тебе и отдали. Избавились от лишнего рта. Некоторое время царило молчание. Я ожидала чего угодно: Но вместо всего этого существо произнесло: Его что вполне устраивает моя слепота?

Она стала для него невидимой, неуловимой. А дома отец Винсента устраивал ему бурные сцены и наконец прямо сказал, чтобы он убирался. В тот же день — на рождество года — Винсент уехал в Гаагу. Ему пришлось собрать все свое мужество. Все эти месяцы он не бросал рисования ни на один день, работая с такой же страстью, с какой любил женщину, и теперь больше не чувствовал себя беспомощным перед натурой — первый этап художественного искуса был пройден.

Сильными, энергичными штрихами, крупными массами он рисовал людей за работой — землекопа, сеятеля, женщину за чисткой картофеля, подметальщицу, человека, везущего тачку. Они не выглядели у него натурщиками, вставшими в позу землекопа или сеятеля, нет: В рисунках года видна самобытность Ван Гога, никогда не пользовавшегося академическими натурщиками и не ведавшего академических методов обучения.

Уже в этот ранний период начали складываться те глубоко своеобразные особенности подхода Ван Гога к натуре, которые так поражают в его зрелом творчестве и делают его не похожим ни на кого. Как определить словами эти неповторимые черты? Следуя высказываниям самого художника, назовем их примерно так: В сущности, эти свойства искусства Ван Гога были свойствами его личности: Живописец Ван Гог — это тот именно человек, который мог, не задумываясь, сжечь руку на огне ради нескольких мгновений свидания с любимой.

Чем дальше, тем больше особенности натуры Ван Гога, человеческие особенности, становились его особенностями как художника, определяли характер линии и мазка, композиции и цветовых отношений. В картинах зрелого Ван Гога все напряжено, все трепетно: Уже в году он писал брату: Ряды ветел напоминают мне тогда процессию стариков из богадельни. В молодой пшенице есть для меня что-то невыразимо чистое, нежное, нечто пробуждающее такое же чувство, как, например, лицо спящего младенца.

Затоптанная трава у края дороги выглядит столь же усталой и запыленной, как обитатели трущоб. В том же году он сделал два больших рисунка: С помощью этой белой худой женской фигуры, равно как посредством черных искривленных и узловатых корней, я хотел выразить мысль о борьбе за жизнь.

Она сама подсказывала ему те или иные уподобления. Своеобразная манера Ван Гога складывалась совершенно органически, естественно для него: Свое художественное кредо он определял как реализм: Это не значит, что он избегал советов опытных художников; напротив, искал их и дорожил ими.

В Эттене Ван Гогу удалось заручиться поддержкой Антона Мауве, весьма известного голландского живописца, находящегося в отдаленном родстве с семьей Ван Гогов. Винсент стал брать у него уроки и продолжал их, когда переехал в Гаагу и начал там новую самостоятельную жизнь сколько раз приходилось ему начинать новую жизнь!

Во второй половине XIX века центром художественной культуры и очагом новаторских течений был Париж. Голландия светила отраженным светом. Новые живописные веяния доходили сюда с запозданием и в умеренном, компромиссном варианте.

Они продолжали голландские традиции пейзажа и жанра в несколько осовремененных формах. Руссо, Добиньи и других. Барбизонцы и были в глазах голландцев последним словом современности.

Не приходится удивляться, что голландцам 70—х годов импрессионизм был почти неведом: Парижская фирма Гупиль, где Винсент раньше работал и где работал его младший брат, имевшая филиалы по всей Европе, полотна импрессионистов не приобретала — тогда это отваживался делать только торговец картинами Дюран-Рюэль, терпя значительные убытки. Правда, в самой Голландии был художник Йонкинд, которого высоко ценили французские импрессионисты, считая его в числе своих предшественников, но он не пользовался ни успехом, ни известностью среди своих сограждан.

Он придерживался академических приемов обучения, хотя без излишнего педантизма. Сам писал преимущественно сельские пейзажи и животных, этюды для картин делал с натуры на воздухе, но палитра его оставалась темной.

Ван Гогу редко приходилось слышать и такие похвалы. Все его родственники, причастные к торговле картинами, и давний знакомый Терстех отец той самой маленькой Бетси, которой Винсент когда-то посылал тетрадки с рисунками считали его бездарным и с грубой откровенностью высказывали ему это в глаза, надеясь, что он бросит свою блажь и начнет наконец как-то зарабатывать деньги.

Он с жадностью внимал практическим советам Мауве, но следовал им только до известных пределов. Пока дело касалось технических вопросов — как управляться с углем, мелом и кистью, как ставить натюрморт, с какого расстояния рисовать модель и пр. По совету Мауве он начал усиленно работать акварелью, хотя эта мягкая, деликатная техника была не очень по душе ему, любящему энергичные контуры, резкие линии.

И наконец Мауве прислал ему ящик с масляными красками и благословил на переход к живописи маслом. Винсент принялся за нее с восторгом и с некоторым страхом. Так случилось, когда Мауве потребовал, чтобы Винсент как можно больше рисовал с гипсов.

Винсент не только не послушался, но разбил гипсовые слепки рук и ног и решил, что станет рисовать гипсы лишь в том случае, если на свете больше не будет живых людей с живыми руками и ногами. После этого Мауве прекратил заниматься с Ван Гогом и наотрез отказался даже смотреть его работы, сказав на прощание: Собственно, их занятия продолжались очень недолго, всего месяца два с перерывами, так что считать Ван Гога в какой-либо мере учеником Мауве нельзя.

Заурядный человек, пожалуй, стал бы питать неприязнь к Мауве, но Винсент Ван Гог был недосягаем для мелочных чувств. Несмотря на обиду, он продолжал отзываться о Мауве хорошо, сохранял к нему благодарность и за то немногое, что он для него сделал, а через семь лет.

Ван Гог догадывался, что у Мауве была еще и другая причина порвать с ним, кроме оскорбленного самолюбия мэтра. Та же причина, которая снова, и больше чем когда-либо, оттолкнула от Ван Гога и родственников, и благопристойных знакомых: Он же опять проявил нераскаянное упрямство. Причина эта была в том, что Ван Гог, обосновавшись в Гааге, взял к себе в дом уличную женщину с двумя детьми и собирался на ней жениться.

Насильственно оборванная любовь к Кее Фосс оставила незаживающую рапу. Как ни старался Винсент не падать духом, он чувствовал себя в Гааге одиноким и оскорбленным. Она показалась ему сестрой по несчастью, таким же покинутым, отверженным созданием, как он сам. Когда ей пришло время родить, он сам отвез ее в родильный дом, с тревогой дожидался рождения ребенка — роды были тяжелые — и, когда все обошлось благополучно, взял ее к себе вместе с младенцем и другой, старшей девочкой.

Так у него сразу появилась семья из четырех человек. Чувство Винсента к Христине не походило на его любовь к Кее Фосс — это была любовь-жалость, щемящая горькая нежность к страдающему человеку. Так обстояло на самом деле; но в глазах респектабельных людей все это выглядело возмутительной непристойностью и глупостью. Не обращая внимания на бойкот со стороны респектабельных людей, Ван Гог в первый раз и в последний зажил семейной жизнью.

В убогой комнатке со столом и табуретками из некрашеного дерева было чисто, на окнах — белые занавески, по стенам — этюды, а у окна стояла колыбель, над которой склонялась молодая мать. Над колыбелью Винсент повесил гравюру Рембрандта: Его не смущало ни то, что в колыбели лежал не его ребенок, ни прошлое матери ребенка. Иллюзорность и непрочность ее он скоро почувствовал, а может быть, подозревал с самого начала.

Кажется, что Винсент не только брата, но и себя старался убедить в обратном. Теперь он начал писать маслом; ни Мауве, ни кто другой из художников его больше не навещал, никто не давал ему советов, он был предоставлен полностью самому себе, и ему приходилось все открывать заново, самому решать проблемы, возникавшие с каждым новым этюдом.

Живи он тогда в среде парижской богемы, было бы по-другому, но в чопорной Гааге дух ханжеской нетерпимости царил и в художественной среде. Христина, ради которой Ван Гог обрек себя на положение изгоя, не стала ему помощницей ни в каком отношении, даже в хозяйственном, и уж тем более не могла заменить ему собеседника.

Он отводил душу в длинных письмах к Тео и к Раппарду, наполненных мыслями об искусстве вообще и рассказами о своих собственных опытах и планах. Как передать роскошную красочность осеннего леса, изменчивые эффекты вечернего солнца и одновременно ощущение материальности, крепости почвы? Отсюда Ван Гог сделал естественный вывод: Но если писать быстро, нужно пользоваться методом сокращений — как при стенографии. И Ван Гог решил — пусть его этюды будут стенограммой состояния природы.

Пусть они будут не повторением, а волевым пересказом того, о чем природа ему поведала. Отныне это стало его принципом. Если рисовать Ван Гог начинал по-ученически, то писать красками он начал почти сразу как мастер, уже имея за плечами двухлетний стаж ежедневных упражнений в рисунке.

Теперь он уверенно рисует кистью — длинные, волнистые полосы густо наложенной краски передают впечатление волнующегося вспененного моря, гонимых ветром облаков. Не портрет местности, но поэзия северного моря, холодного ветра составляет суть этого полотна: Пастозная красочная фактура еще выглядит рыхлой — месивом краски, есть случайность в направлении и характере мазка; мазок не организует пространство и форму с такой красотой и энергией, как это свойственно зрелому Ван Гогу.

При всем увлечении пейзажем главной страстью Ван Гога оставались композиции с фигурами. Пейзаж без людей казался ему холодным и неполным — он вводил фигуры рыбаков, возчиков, сборщиков хвороста, тогда пейзаж оживал. Сами же элементы пейзажа, в особенности деревья, он тоже писал, как живые фигуры: Импрессионисты это делали по-своему — они погружали фигуры в мерцающую световоздушную среду, растворяли в ней, сливая с природой.

Ван Гог же природу уподоблял людям. Свою художественную будущность он в те годы связывал скорее с занятиями графикой, литографией, чем с живописью. Его не покидала мысль о создании серий, посвященных народной жизни: Ван Гог делал наброски на улицах, на рынках, в порту; рисовал копку картофеля, разгрузку барж, рабочую столовую, зал ожидания на вокзале, очередь за лотерейными билетами, стариков из богадельни — десятки подобных сюжетов.

Они захватывали его необычайно, до полного забвения собственных невзгод. Он вспоминал и шахты Боринажа — сумрачную купель своего искусства, хотел снова поехать туда на несколько месяцев и даже звал с собой Раппарда, но поездка не состоялась — расходы на краски и на содержание семьи не оставляли ни одного лишнего гульдена.

Работая не покладая рук, Ван Гог ничего не зарабатывал. Тео, к тому времени достаточно преуспевший на службе у фирмы, ежемесячно присылал ему сумму, необходимую для пропитания, покупки красок и оплаты натурщиков.

Предполагалось, что рисунки и картины Винсента становятся собственностью Тео; таким образом Тео содержал его в счет будущих успехов. Тут была как бы кредитная сделка, но, в сущности, номинальная, так как денежных успехов не предвиделось.

Сознание неоплатного долга перед братом, горестная мысль: Пока, в — году, он еще надеялся, что скоро работа начнет окупаться, но как? По собственному опыту продавца картин он знал, на какие вещи существует наибольший спрос, но таких вещей, гладких и слащавых, угождавших салонным вкусам, он и не мог и не хотел делать, хотя был теперь уже не дилетантом, а художником.

Из этого заколдованного круга ему смутно виделся один возможный выход: Пределом его скромных материальных притязаний было — возмещать расходы на натурщиков и краски. Однако никакого места рисовальщика нигде не брезжило. Тем более, что и иллюстрации, и литографии Ван Гог соглашался делать только на свои любимые темы: Он очень ценил английское искусство — и литературу и живопись.

Прожив в юности в Англии несколько лет, он свободно владел английским языком как и французским ; Диккенс был его любимым писателем наряду с Золя. Один из ее представителей, Губерт Херкомер, вызывал восхищение Ван Гога и своими высказываниями об искусстве: Он даже предпочитал англичан французам Гаварни и Домье.

Правда, графику Домье он знал не полностью, а с его живописью и вовсе не был знаком. По мере того как Ван Гог углублялся в изучение народного жанра, он приходил к печальному выводу: Наблюдения Ван Гога в известном смысле очень точны: Кстати сказать, о передвижниках, вообще о русской живописи, Ван Гог не имел никакого представления, едва ли и слышал о Товариществе передвижных выставок.

Знай он об этой школе, она, несомненно, затронула бы его за живое. Ведь его собственные зарисовки в то время порой до странности напоминают рисунки Перова, хотя живописные принципы совсем другие. Он имел более чем смутное представление даже о современном поколении французской школы, несмотря на то что в Париже раньше бывал и там постоянно жил его брат. Об импрессионистах он знал понаслышке, собственными глазами не видел, а то, что слышал о них, его не увлекало.

С новыми французскими течениями ему суждено было познакомиться воочию лишь через несколько лет. И тогда только он убедился, что кризис традиций Милле, верно им почувствованный, еще не означал заката и упадка искусства.

Живя в Голландии, заметить это было трудно: Но продолжал стоять на посту твердо, видя свою цель именно в том, чтобы не дать угаснуть направлению Милле. Одно, по-видимому, незначительное событие его сильно ободрило и воодушевило.

смотреть теннис онлайн бесплатно прямая трансляция на русском

Рабочие гаагской типографии, где Ван Гог время от времени делал оттиски своих литографий, заинтересовались его изображением одинокого старика в богадельне и попросили печатника дать им оттиск. После этого он и загорелся идеей организовать группу художников для выпуска серии литографий о народе и для народа дешевым изданием и большим тиражом.

Ничего из этого не вышло: Утопический проект остался мечтой одинокого часового на забытом посту. Однако судьба с удивительной настойчивостью навязывала Ван Гогу мученический венец. То малое, чего он хотел для душевного покоя — скромный домашний очаг, немного человеческого тепла, скоро было у него отнято.

Это была капризная, сварливая и неряшливая женщина, пристрастившаяся к алкоголю. Ван Гог даже и с этим готов был мириться. Хуже то, что она внутренне походила на тех самых обывателей, которым Ван Гог бросил вызов, соединившись с ней. Она была человеком того же склада, что они, только на другом социальном уровне. На эту дорогу ее толкала и ее мать, убеждавшая Христину, что Винсент взял ее ради дарового позирования и непременно бросит, как только встанет на ноги.

Ван Гог все это понимал. Наивно-безрассудный в движениях сердца, он вместе с тем обладал достаточно трезвым и проницательным умом. После нескольких разговоров начистоту он сам решил расстаться с Христиной — и она согласилась.

Ван Гог испытал при этом известное облегчение, но все-таки ему было тяжело. Он успел привязаться к детям Христины, особенно к малышу, родившемуся и подросшему у него на глазах.

Теперь дети должны были переселиться к родственникам Христины, а что будет с ней самой? Несмотря ни на что, воспоминание о хрупкой женской фигурке, однажды встреченной в тоскливый дождливый вечер, еще долго преследовало Ван Гога, и заноза глубокой жалости оставалась у него в душе. Сострадание возрождалось с новой силой при каждой встрече с какой-нибудь больной нищей женщиной.

Осенью года Ван Гог поехал в сельскую степную местность Дренте на севере Голландии. Тут он никого не знал. Зрелище овечьих отар, бредущих, теснясь и толкаясь, по длинным тополиным аллеям и возвращающихся вечером в загон, как в темную пещеру, где небо, еще светлое, просвечивает через щели досок, виделось ему торжественной живописной симфонией. Дрентские степи многому научили палитру Ван Гога: Они проникнуты глубоким лиризмом, ощущением слияния человека и природы, земли и неба, ритма природы и ритма человеческого труда на земле.

Удивительно передано впечатление пространства: Фигуры работающих даны силуэтно, на фоне неба: Силуэты темны, но не резки, не кажутся вырезанными и наложенными сверху, так как окутаны воздухом, контуры слегка размыты и тона сгармонированы. И уже здесь он идет дальше Милле в богатстве цвета, в гармонии колорита.

Ван Гог готов был остаться в Дренте надолго, если бы рядом с ним был кто-то близкий. Самым близким человеком на свете был его брат Тео, и вот Винсент с новым пылом ухватился за мысль: Почему бы ему не бросить службу, Париж, не приехать в этот тихий край, и они бы поселились вдвоем, вместе работая и делясь мыслями? Он потратил массу красноречия, чтобы убедить брата. Но Тео был куда более осторожен, благоразумен и практичен, чем одержимый Винсент.

Он сознавал, что в живописи не пойдет дальше посредственного уровня, и не хотел терять достигнутое положение в фирме: И если бы он это место бросил, на какие средства жили бы они оба, он и брат? Вот это простое соображение как-то ускользало от Винсента, и он был огорчен и втайне обижен отказом Тео приехать к нему. Винсент почувствовал, что не в силах пережить ее в одиночестве. И он вернулся — не в Гаагу, а снова в родной Брабант, куда его всегда тянуло.

К тому времени пастора Ван Гога перевели в Нюэнен; туда Винсент и поехал. Так как он расстался с Христиной, родные снова стали к нему более снисходительны. Эти два года — и — были вершиной голландского периода творчества Ван Гога. Существует распространенное мнение, будто Ван Гог как художник сложился только во Франции, только там у него открылись глаза и развязались руки, а до того он погрязал в художественном провинциализме, писал темными красками и наивно подражал второстепенным голландским живописцам.

Это мнение тенденциозно и совершенно несправедливо. Нужно непредвзято всмотреться в произведения дрентского и нюэненского периода, чтобы убедиться в его ошибочности. Нюэненский Ван Гог — уже доподлинный Ван Гог, прекрасный самобытный художник, находящийся на подъеме сил. Но, видя их в подлиннике, трудно не согласиться с английским художником Огастесом Джоном, который о них писал: Кажется, никогда — ни прежде, ни позже — Ван Гог не был столь убежденным, воодушевленным, обуреваемым новыми идеями и сознающим свою миссию художником, как в нюэненский период.

Условия жизни и работы не стали легче, по-прежнему он бедствовал, и ему постоянно не хватало денег на модели. По-прежнему или больше прежнего он был одинок, окончательно простившись с надеждами на собственный семейный очаг. Отношения его с родителями, сестрами и братьями за исключением Тео были сравнительно мирными, но безнадежно далекими. Родные относились к нему с настороженным недоверием, не понимая, что он за человек. Он наследит в комнатах мокрыми лапами — и к тому же он такой взъерошенный.

Он у всех будет вертеться под ногами. Ван Гог поселился в Нюэнене отдельно от семьи, оборудовав под мастерскую какой-то сарай. Теперь его уверенность в своих силах стала твердой, и это ему заменяло все. Художника, столь демократичного, как Ван Гог, душой, телом, вкусами, образом жизни, пожалуй, не было среди его современников. Он верил, что среди них — его настоящее место, где он мог бы чувствовать себя самим собой и у себя дома. Пройти мимо этого решающего пристрастия Ван Гога — значило бы совершенно не понять его творчества.

Ван Гог как священное заклинание повторял: И даже жизнь и смерть олицетворялись для Ван Гога в фигурах сеятеля и жнеца. Ван Гог преклонялся перед суровой, чистой жизнью Милле, семьянина и труженика, не меньше, чем перед его художественными качествами — эпичностью композиций, величавой пластикой фигур сборщиц колосьев, сеятелей, ритмом, подобным мерному звону большого колокола.

Однако очень многое отделяло Ван Гога от его кумира, и прежде всего — мятежность Ван Гога. Хотя многие критики и находили в произведениях Милле затаенную революционность и дух протеста, сам Милле никогда с этим не соглашался. Милле печален, но спокоен.

Год Черной Лошади (сборник) (fb2) | КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно

Ван Гогу же никогда не давалось спокойствие. В году он осознал себя потенциальным революционером и написал об этом брату со всей недвусмысленностью. Он сказал, что, живи он в году, он был бы на баррикадах среди восставших, а брат его, умеренный и осмотрительный Тео, вероятно, стоял бы по ту сторону баррикады. Ван Гог всегда помнил о революционном движении шахтеров в Боринаже, оказавшем столь сильное влияние на собственную его судьбу; он сам делил с углекопами кусок хлеба, жил бок о бок с крестьянами в Нюэнене; он слишком хорошо изведал, что значит ханжеская буржуазная мораль и буржуазная сытая самоудовлетворенность.

Внутренний облик Ван Гога невольно ассоциируется у нас с обликом русского художника-демократа, хотя, как уже сказано, Ван Гог почти ничего не знал о России, только позже читал кое-что о Толстом и Достоевском, а современная ему Россия ровно ничего не знала о нем. Да и нигде не знали о нем, пока он жил и делал ту самую работу, которая через много лет прославила его имя.

У них была опора на русских революционных мыслителей, на русское революционное движение, русскую литературу; они были организационно объединены и имели перспективу развития. Ван Гог стоял одиноко, ни с кем не связанный, никого не интересующий, только сам жадно интересовавшийся людьми, картинами, книгами, идеями.

Он был раним, впечатлителен, сверхчуток. В его искусстве, чем более зрелым оно становилось, чем непринужденнее действовала его рука, нарастала какая-то электрическая напряженность — невольное излучение его личности, живущей на пределе. В простых этюдах с натуры, в простых мирных видах Нюэнена чувствуется эта тревожная пульсация: Он особенно любил писать старинную полуразрушенную церковь-баш-ню с крестьянским кладбищем возле нее.

Она стояла одиноко, вырисовываясь на фоне неба своим компактным силуэтом. А может, мы вообще на ките живем… Был такой случай — жили люди на острове, а он оказался большой рыбой, она проснулась, и… Элиза недослушала и убежала в парк, а ее догонял смех Даниэллы. Господин попечитель явился воспитанницам перед завтраком; девчонки тянулись к нему, каждая хотела коснуться его — хоть полы элегантного пиджака, хоть краешка светлой штанины.

Элиза привычно держалась в стороне. Когда пришла ее очередь здороваться — не выдержала, отвела глаза. Он сам казался сейчас обиженным ребенком. Вряд ли это поможет ей обрести спокойствие. И уж конечно не счастье — оно осталось там, за гранью рейса одиннадцать ноль пять… Но сегодня вечером она будет играть вместе со всеми. Ей почему-то очень этого хотелось. Интересно, а госпожа Кормилица знает, каково это?

Каково, когда вокруг огни и ритм, и ты не танцуешь — летаешь, и мячик сам ложится тебе в руку?! Теперь понятно, почему девчонки так любят Игру.

Таис ошиблась, по своему обыкновению. Но господин попечитель был доволен. И девчонки были довольны — давно уже Элиза не слышала столько смеха… И давно не смеялась сама. А теперь под ногами скрипучая галька, и катер охраны прячется за мысом, подсвечивая прожектором его призрачные очертания. Мыс действительно был похож на спящего крокодила? Почему Элиза не замечала этого раньше? Обычно подобное сходство сразу же бросалось ей в глаза.

Марина Снежная». Меня оставили в чаще привязанной к дереву.  Читала здесь ещё одну вариацию этой сказки другого автора и насколько та история мне не понравилась(и даже вызвала отвращение), настолько же "Страсть хозяина леса".

В темноте… с подсветкой… еще и не такое померещится. Богатое воображение… Она повернулась, чтобы идти обратно, и увидела, как из-за кустов самшита выползает круглое пятно света. Почему она ждала именно ЕГО? Четырехпалая рука лежала у нее на плече. Она хотела бы скинуть ее, но никак не решалась. Ладонь на ее плече чуть дрогнула. Допустим, какая-то акация сдвинулась на шаг. Может, ты неверно считала, или ноги выросли. Катер охраны медленно двигался за мысом — вместе с ним двигался свет прожектора.

Картина делалась все более завораживающей — и неправдоподобной. Таис она нашла на игровой площадке. Таис хмыкнула — но Элиза была старше, и потому игра была на время прервана.

Элиза молча признала за малышкой недюжинную способность к логичным объяснениям. Наставница, присматривающая за книгохранилищем, дремала в кресле-качалке у входа; Элиза поколебалась и вошла. Да, господин попечитель был здесь. Сидел на краешке стола, и перед ним ворохом лежали библиотечные карточки воспитанниц. Элиза сразу узнала свою, разбухшую, исписанную убористым экономным почерком. Я смотрю, ты любишь читать… Она остановилась в двух шагах. Она наконец-то разглядела цвет его глаз.

Глаза были серые, как пасмурный рассвет. Они стояли в дальнем углу парка, над обрывом — а ветер между тем крепчал, и море на глазах покрывалось сеточкой белых барашков. Он врет, подумала Элиза. Вероятно, эта мысль отразилась на ее лице; четырехпалая ладонь поднялась, намереваясь опуститься ей на плечо, но повисла в воздухе.

Элиза посмотрела ему в глаза: Мама перепутала день и спохватилась за два часа до вылета… Они выехали на такси… В последний момент! Она опустила взгляда на собственные запыленные сандалии: Море менялось на глазах; господин попечитель снял с самшитового куста застрявшее в листьях птичье перо. Подбросил над головой — ветер схватил добычу и понес в парк. Перо вертелось, танцевало на лету.

Хотя сила на самом деле только одна — ветер. Нет разницы для мироздания, так повернется перо или эдак, ляжет в траву или застрянет в кустах.

Господин попечитель наклонил голову, заглядывая ей в глаза: Для пера… Но ты совсем замерзла. В парке ветер был слабее. Чуть покачивались розовые метелочки деревьев, едва шелестели пальмы — и все. Со стороны это выглядело так, словно скверная девчонка вывела из себя доброго дядю попечителя. Вы говорите, как было. Они говорят, как стало… Он выпустил ее плечо и посмотрел почти с ужасом. Некоторое время оба молчали.

Переезжают деревья, уменьшаются клумбы… Меняются судьбы. И люди ничего не видят? Двадцать лет назад избрали этого Дугласа, а дерево растет, где и росло. Воспитанницы играют, кто-то плещется в бассейне, кто сидит за рукоделием. А она действительно сумасшедшая.

Надо же, такое придумать… Она готова была извиниться, но то, что услышала, заставило ее похолодеть. Подумай об этом, Элиза… Из-за поворота высыпала ватага младших девчонок — они услышали голос господина попечителя и теперь спешили окружить его, подставляя макушки под четырехпалую ладонь. Элиза тренировалась молча и самоотверженно. С момента, когда серый вертолет взмыл над островом, для нее не осталось ни сна ни покоя — она стучала мячиком о стену.

Последнее слово она произносила неслышно. Иногда — одними губами. Иногда — в уме.

Правила калькуляции блюд в общепите скачать бесплатно

Она завязывала себе глаза и до хрипоты считала удары. Она училась игре так быстро, что даже старшие девчонки удивленно переглядывались, наблюдая за ней. А видеть ее с мячом можно было всюду: Госпожа Кормилица силой загоняла ее на пляж.

Перед рассветом, едва небо начинало светлеть, Элиза в ночной сорочке выходила с мячиком в лоджию — Даниэлла ныла, натягивая подушку на голову. Элиза не слышала ее нытья; в рассветных сумерках ей мерещился пристальный взгляд темно-серых глаз. Ее это не заботило. Она бродила по парку, стояла над обрывом и меряла шагами дорожки — считала с упорством маньяка. На пляже Элиза топила мячик, а потом отпускала. И он вырывался из моря, как ракета… Звук винта заставил ее подскочить на кровати.

Сколько раз, услышав во сне этот звук, она вскакивала — а над парком царила тишина… Она заправила ночную сорочку в спортивные штаны и выбежала из комнаты. Их взгляды остановились на Элизе. И брови наставниц сдвинулись, а госпожа Кормилица всплеснула руками: ОН смотрел на нее. И взгляд его был понимающий. Все равно что ездить на стоколесном велосипеде… Она держала его за руку. Давно она не касалась вот так никого из взрослых; ей чужда была глупая ласковость, с которой приютские дети льнут ко всякому, кто их не бьет.

Каждая фигура ходит в положенное время и по жестким правилам. Она прижалась губами к его руке. Ты взрослая девочка и должна понять — законы суровы, но на то они и законы. Нельзя, например, чтобы после очередной Игры твоя любимая акация свалилась в море. Или, представь, когда ведешь парусник, руль должен быть в согласии с парусами, иначе твое судно перевернется.

Или они все-таки опоздают?! Очень трудно учесть все факторы. Иначе мы играли бы чаще и… смелее. Стал тише и глуше, и Элизе померещилось вдруг, что господин попечитель старше, много старше, чем ей казалось вначале.

Вы богаты, у вас есть Трон. Вы хотите исправить определенное событие? Или просто лепите мир из глины на свой вкус? В парке стрекотали сверчки. Сейчас в особняке шумно — девочки приводят в порядок бальные платья, готовятся к сегодняшней Игре. Элиза вытащила из кармана свой мячик. За дни ее тренировок он совсем облез, от краски почти ничего не осталось, одна черная резина.

Спроси, кому он принадлежал раньше! Это мячик другой девочки. Я нахожу вас и собираю на Троне, потому что вы умеете играть. Не стучать мячом о стенку — Играть! С каждой из вас судьба когда-то сыграла злую шутку.

Вы отвечаете ей… На аллее показалась госпожа Кормилица. Поймала взгляд попечителя — и быстро, даже поспешно, удалилась прочь. Я не убил ее и нe закопал на пляже. Ей исполнилось восемнадцать, и она поступила в хороший университет, стала адвокатом. Но когда-то давным-давно ее отец случайно застрелил свою жену из охотничьей винтовки. Он сошел с ума и попал в больницу. Так вот, всякий раз, принимаясь за Игру, девочка хотела изменить ЭТО. Но иногда попадаются… Он поднял руку с часами — на циферблате сверкнул камушек; господин попечитель легко поднялся: ВЫ этого не захотели?

Вам нужна была в тот день… совсем другая ошибка? На его лице впервые проступило раздражение: Единственный мяч в мире — ее мяч на долю секунды задержался, прежде чем упасть в ладонь — и она увидела его бок в странном, невесть откуда идущем свете.

Игра окончилась, оставив после себя пустоту и усталость.

Толстушка повертела пальцем у виска. Элиза с усилием взяла себя в руки: Что я сказала… в самом конце?! Я не поняла, потому что господин попечитель иногда любит такие слова заворачивать… Элиза не помнила, как добрела до постели. Легла лицом к стене и не вставала целые сутки. Элиза училась, как прилежная восковая кукла. Ее мяч лежал под кустом. Несколько крупных облетевших листьев прикрыли его от посторонних глаз; Элиза знала, что никогда больше не возьмет его в руки. Все, кроме Элизы, вскочили с мест и прилипли к окнам — хотя из-за стены кипарисов ничего не было видно.

Учительница выждала минутку, прежде чем призвать пансионерок к порядку, но ученицы ерзали, дожидаясь конца занятий. Элиза лежала на кровати, закинув ноги на спинку: Передай господину попечителю, что у меня болит живот. Нет, лучше скажи, что я должна делать уроки… Даниэлла стояла над ней с раскрытым ртом. После того, как испуганная Даниэлла ушла, Элиза укрылась пледом и заплакала.

В рваном полусне ей виделся мячик — неясные линии, голубая пелена… Голос из репродуктора объявлял посадку на рейс одиннадцать ноль пять, Элиза чуть сжимала пальцы — пелена атмосферы исчезала, очертания материков стирались, металлический вежливый голос запинался — и номер рейса оборачивался перечнем бессмысленных цифр.

Потом вернулся давно забытый сон. Ей снилось, что она плетет ковер. Она видела бесконечное множество нитей, тянущихся откуда-то сверху, со станка. Элиза распускала и стягивала узелки, и плакала, потому что узор не складывался… Слезы высохли на ресницах.

В соседней кровати мирно сопела Даниэлла. Элиза села на постели — она так и спала, не раздеваясь. Рывком поднялась, открыла дверь в лоджию. Под темной стелой кипариса неподвижно стоял мужчина в светлой рубашке и светлых брюках. Вы — хозяин марионеток. Мы Играем для вас. А для себя нe имеем права. Мы переиначиваем мир для вас, а для себя не смеем исправить ничего… В особняке было тихо. И в парке было тихо. Элиза вцепилась в решетку, отделявшую лоджию от парка. Медленно сползла по ней на холодный пол.

Здесь Трон и ты не меняешься. Если исполнить твое желание, ты исчезнешь отсюда, не будет причин оказаться здесь… Может возникнуть самопроизвольное измененение, чтобы не рухнуло равновесие… И твои родители все равно погибнут, чтобы ты появилась здесь. Мир меняется, и теперь там, на материке, ты была бы на два месяца старше, тебя звали бы Ксенией, и твои волосы… Впрочем, в любом случае это была бы не ты.

В комнате, за прикрытой дверью, громко дышала спящая Даниэлла. Никто из девочек никогда не покидает остров?! Все вырастают и уезжают. Но никто из вас не в силах переиграть свою судьбу. Даже если бы я это разрешил. Элиза знала, что на Троне снега — большая редкость. Пансионерки не то чтобы сторонились ее — не замечали. Она была непонятным существом, ибо кто же сам откажется от Игры, умея так играть?! Господин попечитель приезжал примерно раз в месяц.

Девчонки визжали и прихорашивались; в день Игры Элиза всякий раз ложилась спать пораньше — и всякий раз не смыкала глаз почти до рассвета. А однажды не выдержала и пошла в глубину парка, к павильону.

Взобралась по спиральной лестнице и заглянула в окно: Красавица Диана из старшей группы вскинула руку — ее мяч на секунду замедлил падение. Элиза не знала, видит ли Диана в этот момент светящийся голубой шарик. Играющая девочка назвала какое-то число. Где-то треснула ткань мироздания, и тут же выступила сукровица, спеша затянуть трещину, восстановить целостность… Господин попечитель, который казался в толпе резвящихся детишек не то таким же игроком, не то благодушным Крысоловом, поднял голову и безошибочно поймал Элизин взгляд.

Темная тень акации нависала над чашей старого фонтана. Хочешь, я удочерю тебя? Ты будешь жить где захочешь и учиться чему пожелаешь. Ты уже давно никого не боишься. Потом, через много лет, ты сама поймешь. Слишком многое… меня мучит, Элиза.

Круглая лужица на дне фонтана подернулась тонкой ледяной корочкой. Она была старше себя. Взрослее тех девчонок, которым уже шестнадцать. Говорят, так бывает… И она рано постареет. Если бы не рейс одиннадцать ноль пять — она бы не была такой старой!

Она отвернулась от зеркала. Отбросила его от себя; в глубине комнаты ждала процессия из нарядных женщин и торжественных мужчин. И она пошла по коридору из радостных людей, а рука ее лежала на сгибе локтя идущего рядом мужчины. Она не видела спутника, но ощущала ритм его шагов. Нарядные люди, полумрак, переполненные скамьи… Плотная, пышная людская цепь — и внезапная пустота, два свободных места, как будто из цепи вырвали звено… …Она плетет ковер.

И раз за разом пытается затянуть безобразную дырку, зияющую прямо посреди узора… Два пустых бокала за праздничным столом. Серый рассвет, пробивающийся из лоджии. Ее вещи были уложены еще вчера, и вместо двух сумок, с которыми Элиза приехала на Трон, поклажи оказалось на четыре больших чемодана.

Госпожа Кормилица улыбалась, и на дне ее глаз Элиза обнаружила печальную зависть. Сегодня вечером они улетят вместе. После Игры… Сегодня вечером она бросит свой мяч с обрыва.

Выбросит вместе с остатками детства, и призрак той давней, наивной надежды тоже полетит в пропасть — но прежде Элиза наиграется всласть, и может быть, ей посчастливится напоследок увидеть вместо облезлого мячика — голубой шар с очертаниями материков… Очень трудно было решиться на эту Игру.

И — невозможно отказаться.

Марина снежная страсть хозяина леса читать онлайн бесплатно. Полный список киносериалов показанных в России зрительские отзывы фильме саранча, трейлер  страсть хозяина леса марина снежная читать онлайн полностью.

Им не положено знать — иначе умрут от тоски и зависти… Они расступились, потому что вот уже полгода она не Играла. А сегодня вытащила мяч и пристроилась к общей компании. В парке царила весна. Торжественной молчаливой процессией они шли мимо самшитовых изгородей, мимо вечнозеленых кипарисов и весенних акаций, шли по аллеям, которые Элиза изучила до последнего шага.

Шли к павильону; легко слетел с петель новенький замок, изнутри повеяло затхлым — но лампы уже горели вполнакала, и девочки, толкаясь, переступали порог, бегали, топали и с разгону катались по паркету, как по льду… Элиза была последней. Она помедлила — и оглянулась.

Стоящий за ее спиной мужчина хотел что-то сказать — но промолчал. Ей вспомнился последний сон. Она много раз себя спрашивала, случайно ли прихотливый танец стократно измененной реальности свел ее с этим человеком. И что за ритм, что за нити их связывают, и не для того ли затевалась вся эта игра звонких мячиков, чтобы сейчас, в темнеющем парке, она обернулась и увидела его лицо? Его лицо было очень близко, и ей показалось, что он стареет.

Но в парке смеркалось, а сумерки обычно лгут. Расплетенный ковер с бесконечным множеством узелков. Или безвестная негритянка в глухой деревушке родит вместо девочки — мальчика — все это мироздание, разминаемое, будто шкура в руках кожемяки… Ей не было страшно. Было весело и легко. Все мячики в зале исчезли. Остался один — у нее в руках. Что за пауза, ведь именно сейчас он должен выкрикнуть решающее, пятое слово.

Она не видела его лица. Его ли это голос? Или рев самолетных турбин?! Ползут, расползаются швы мироздания. Ей казалось, что она смеется. Маленький голубой шарик кружился у нее на ладони.

А летом мы поедем вместе в круиз. Багажник чавкнул замком, машина выехала за ограду дома с красной черепичной крышей и развернулась, чуть не задев стоящий напротив автомобиль.

Девочка помахала рукой на прощание и поднялась на крыльцо. В кресле-качалке лежал плед старой и немного выжившей из ума тетушки, толстая книга в черном переплете, которую тетушка читала с утра до вечера, причем одну и ту же страницу и круглый резиновый мяч, которым тетушка, измученная артритом, разминала пальцы.

Девочка пару раз подбросила мячик. Сероглазый мужчина, сидевший за рулем автомобиля, что стоял напротив дома, улыбнулся и прошептал: Она мотнула головой, отгоняя наваждение и разметав густую черную гриву волос и уронила мяч в траву.

К удаву еще полагалась сова, но совы оставляли пятилетнего Валеру равнодушным. А удав… удав был восхитительного темно-песочного цвета, с полосками и разводами на чешуйчатых боках. Удав был тяжелый и все время куда-то полз, Валере нелегко было удержать его на плечах. Она любит, когда ее гладят. Валере хотелось, чтобы съемка длилась вечно. Он гладил тяжелую Люсю по морде, по загривку, по немигающим глазам; бока ее были одновременно холодные и теплые, они перетекали под пальцами, как струйка песка.

Сова смирно сидела на плече, но на сову Валера не обращал внимания. Парень щелкнул фотоаппаратом и выдал папе квитанцию: Валера три часа подряд тащил отца от клетки к клетке, не уставая, не хныча и не требуя мороженого. Почему они не ходят? Почему они не плавают? Почему не качаются на ветках? Жиденькую свою кандидатскую он защитил со скрипом. Зато было старателен, усидчив, аккуратен; вел общественную работу, обрастал нужными связями, обладал немалой практической сметкой и всегда верно угадывал, к кому прилепиться, кому встать в кильватер.

Так получилось, что женился Войков и по любви, и очень удачно — на дочери крепкого начальника, не очень большого, но и совсем не маленького. Докторскую писать не стал, зато преуспел в административных начинаниях и в сорок с небольшим лет получил трудный, ответственный, но все же очень значительный пост — директора зоопарка. А зоопарк — лицо города. Зоопарк один; как бы на бюджете, но как бы и самоокупаемый. Как бы единственный, и в то же время — нищий; да, наследство Войкову досталось незавидное.

Звери, не удовлетворенные финансовыми поступлениями, болели и дохли в маленьких грязных клетках, и только совершенно бессердечные дети могли смотреть на них с интересом. Те, кто от природы был наделен хоть крохой сострадания, уходили от вольеров в слезах: А почему он так в луже лежит?

Может быть, он уже умер? По воскресеньям аттракционы собирали значительную кассу, но запертым в клетках узникам это не приносило облегчения: На этом месте все сгорают: После этого взялся обивать пороги, выпрашивая гранты, пожертвования, дополнительные вливания; кое-что выпросить удалось, но на реконструкцию по-прежнему не хватало.

2 Comments